Современная наука значительно отличается от чистого рационализма тем, что она знает о несоответствии формальных предположений и происходящего. То есть наука не пытается через явленные построения выдумывать научные теории.
Разум ученого пытается понять эксперимент, разгадать выделенное явление природы, подвести все выделенные явления под какое-то решение, под объяснение, а далее — сконструировать что-то в итоге.
Предположим, что античное знание, в отличие от современной науки, конструировало мир из предположений формального ума. И подобное вольное формальное определение происходящего не позволяет получить инструментальный результат для понимания, но и работы с происходящим.
Иногда «голое» конструирование позволяет что-то угадать, но все же подобное не становится научной экспериментальной детальностью. То есть это не становится «инструментом для работы с миром», позволяющим изменять его видимый внешний вид.
Но не стоит отрицать и ту работу, которая была осуществлена в границах греческого рационализма. Выражением такого можно считать и натурфилософию, аристотелизм, а в последующем — средневековую схоластику. При этом сверхдостижением античного мышления стало именно «обнаружение мышления» (фиксация наличности). И именно такое открытие, что не всегда известно в современности, становится основанием для создания формальной логики (в итоге научной методологии) и математики, которая, в дальнейшем, становится языком европейской науки Нового и Новейшего времени. А без подобных изобретений, без такого фундамента, разве могла состояться вся современная планетарная индустриальная цивилизация?
Подобное обнаружение мышления — это и установка бытия как мышления, но и бытия как не-мышления, или это обнаружение существования и сущности.[i] Но в любом случае, это значительная революция, когда возникает точная установка или открытие того, что мы существуем не в качестве неразличенного присутствия, а «мы присутствуем в качестве объективного мышления». И наука (политика, управление, экономика, производство, военное дело) в таком смысле — это всегда какое-то мышление, и только затем что-то другое.
Подобное обнаружение, в том числе, предполагало открытие рациональности мышления (объективности мышления), что можно обнаружить, например, в диалоге Платона «Менон». Рассмотрим рассуждения, представленные в диалоге:
Сократ. Скажи мне, мальчик, знаешь ли ты, что квадрат таков?
Раб. Знаю.
Сократ. Значит, у этой квадратной фигуры все ее стороны равны, а числом их четыре?
Раб. Да.
Сократ. А не равны ли между собой также линии, проходящие через центр?
Раб. Равны.
Сократ. А не могла бы такая же фигура быть больше или меньше, чем эта?
Раб. Могла бы, конечно.
Сократ. Так вот если бы эта сторона была в два фута и та в два фута, то сколько было бы футов во всем квадрате? Заметь только вот что. Если бы эта сторона была в два фута, а та – в один, разве всего в нем было бы не два фута?
Раб. Два.
Сократ. А когда и та сторона будет равна двум футам, разве не получится у нас дважды по два фута?
Раб. Получится.
Сократ. Значит, в этом квадрате будет дважды по два фута?
Раб. Верно.
Сократ. А сколько же это будет – дважды два фута? Посчитай и скажи!
Раб. Четыре, Сократ.
Сократ. А может быть фигура вдвое большая этой, но все же такая, чтобы у нее, как и у этой, все стороны были между собою равны?
Раб. Может.
Сократ. Сколько же в ней будет футов?
Раб. Восемь.
Сократ. Ну а теперь попробуй-ка сказать, какой длины у нее будет каждая сторона. У этой они имеют по два фута, а у той, что будет вдвое больше?
Раб. Ясно, Сократ, что вдвое длиннее.
Сократ. Видишь, Менон, я ничего ему не внушаю, а только спрашиваю. [ii]
Представленные размышления предполагают установление того, что в самом разуме существуют определенные объективные истины (математические, логические), которые разум самостоятельно может открыть сам в себе. Но и того, в итоге, что мышление – обнаруживает себя в качестве объективного факта, в качестве акта-предмета, в качестве: самого из себя действующего.
Все это открытие становится завтра основанием современной науки, но и современной экономики, торговли, индустриальной цивилизации в целом.
И действительно, мышление: обнаруживающее себя в качестве мышления, – предполагает и рефлексию, и само-рефлексию. Но все же обнаруженное (не становящееся чем-то, что напрямую взаимодействует с происходящим, получая от него подтверждения и сигналы) – это «голые» построения.
Но в таком вопросе не стоит сбрасывать со счетов и позднеантичную, а затем и средневековую алхимию, медицину, ремесленничество, строительство и другую практическую деятельность. Именно первичная экспериментальность всего этого становится основанием для будущей научной экспериментальной деятельности.
Можно предположить, что различная практическая деятельность, которая была связана как с первичным производством, так и с чем-то другим служебным, предполагала накопление значительного знания-практики. И все это завтра, через различные перетоки, станет основанием для синтеза рациональности и экспериментальной деятельности.
К такому необходимо относить и те знания, и практику, которая напрямую связана с жизнедеятельностью человека, с различным тем, что предполагает управление значительными сообществами, что также подразумевает регулирование, контроль, но и направленное развитие.
Итак, «производство совокупного управления» все это предполагало необходимость в юриспруденции, а также знания финансов, фискальных вопросов, торговли и т. п. И все это знание, в обязательном порядке, предполагало цеховое присутствие, когда знание находилось в границах замкнутых семейств, кланов и сообществ.
Сюда же, к такому управленческому знанию, необходимо относить и «царскую науку», или те практические знания «как управлять», которые были сосредоточены на самом верху вертикали управления или в «царском цехе». К такому «цеху» смело можно отнести совокупный слой управления, правящую родовую аристократию, граждан полиса, олигархию полиса, слои патрициев в Риме, воинскую фратрию франков, финансовую аристократию.
Если же говорить о различной борьбе и противостояниях, как внутри вертикали управления, так и с внешними противниками, то к игровому необходимо относить различное знание о групповом противостоянии. А это и производство мышления о военном деле, и о чем-то другом, о различной борьбе и конфликтности.
Выходом из такой формальности или отрицанием формальной бесплодности средневековой схоластики становятся английский эмпиризм и французский рационализм, пытавшиеся преодолеть формальное умствование. Подобные установки Нового времени стремились понять природу происходящего. И значительно сглаживая сложности, можно сказать, что:
Но и в первом, и во втором случае речь идет о необходимом подтверждении, о необходимости практической установки истины, а не о голых формальностях, которые не будут удостоверены. То есть, только практика в итоге, только это является основанием для утверждения о том, что обнаруженное знание является чем-то действительным или тем, что вскрывает законы природы.
Следующим этапом в развитии научного мышления можно считать 19 век, когда, в итоге оценки обнаруженных явлений электромагнетизма, было определено, что существующая классическая физика (которая в своем основании предполагала формальную логику) не может в сознании определить происходящее через понятные формальные построения. То есть эксперимент, происходящие явления и формальный ум перестали соответствовать друг другу.
Или, определение мира: его «видение» через обычное мышление «не позволяет понять, что происходит». При этом эксперимент работает, но объяснить его в качестве тождества мышления и происходящего — это бесполезность. Явления не соответствуют формальному мышлению. Эксперимент не подтверждает теорию: мир ведет себя не так, как ум. В итоге оказывается, что рационализм — это что-то бесполезное. И как тут быть?
Решением могло послужить понимание того, что наше мышление предполагает два плана:
Несознательный формат, предположительно, «как-то соприкасается с происходящим», но как в итоге — это для нас сокрыто. А для угадывания того, как происходят электромагнитные явления, которые противоречат обычному явленному мышлению, для этого необходимо изобрести свихнутую теорию. В итоге она и была изобретена — это квантовая теория.
Итак, современная фундаментальная физика понимает, что она не может с помощью рационального мышления схватить происходящее (что-то о таком в работе: Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое). А эксперимент (исследование), в таком смысле, существует как то, что подтверждает нелогичные теории, которые обычный разум не может объяснить в границах рационального конструирования. И такое положение дел — это, как бы, решение, но именно вот такое.
Соответственно, с одной стороны, осуществляются постоянные эксперименты (исследования), результат которых предсказать невозможно, продуцируется масса перспективных и не только исследований, прикладного и фундаментального характера. Затем происходит оценка полученного материала, попытки понять результаты и применить их в других отраслях жизнедеятельности. Для обобщения и понимания постоянно идет поиск теории. Но сама теория, в таком смысле, — это сложная выдумка, а не логичное, формальное, математическое описание происходящего.
Разум пытается понять эксперимент, а эксперимент может происходить не только в качестве подтверждения какого-то предстоящего решения. Эксперимент-исследование становится чем-то выделенным, а рациональный разум участвует в этом всем, но все же он знает, что «его конструкции — это не то, что происходит в качестве тождества», как в это верили рационалисты и сенсуалисты.
В таком смысле наука существует в качестве выделенной экспериментальной деятельности. Это разомкнутая отрасль человеческой деятельности, которая влияет на все происходящее. Отрасль экономики. Сильный инструмент для изобретения новых решений, технологий, орудий и предметов. Но это не тот алхимический камень, который может окончательно вскрыть происходящее.
Причем такой инструмент не востребован там, где нет развития. То есть подобное мышление, которое можно применять в качестве практики для создания новых технологий или для чего-то другого, может становиться основанием для развития или опережения. Но если развития нет, то и все это также теряет смысл к существованию.
И науки всегда можно разграничить на фундаментальные и прикладные, или те, что изучают общество и природу.
Но, скорее всего, основным является не это, а то, что можно выделить сферы, где работает обычное мышление, и зоны, где существует понимание ограниченности явленного ума.
Отсюда научное знание и его производство можно разделить на два вида:
1-й уровень
Что также не исключает значительного научного снобизма, который возникает внутри процесса определенной ограниченности тех, кто не может понять, что их «глубочайшее знание» — это только «сумма явленных связей». Да, это значительное рациональное, математическое, — но все же это слабое мышление, которое может, после определенной тренировки, повторить (обнаружить в себе) любой обладающий ментальностью, что показал Платон в диалоге «Менон».
И понимание происходящего через такой способ взаимодействия с происходящим — это когда явленное мышление соприкасается с произведенным обычным мышлением, понимая его, направляет свое внимание (луч смысла) на происходящее, в итоге создавая новое мышление для понимания происходящего, что будет затем преобразовано в математические формулы, а затем во что-то другое. Но это только рациональные построения.
2-й уровень
Как и ранее:
Но и главное:
И только второй уровень позволяет обнаруживать что-то действительно новое, что может становиться основанием для возникающих научных революций. И к такому знанию смело можно относить то, что было создано или создается в границах философии, чистой математики, фундаментальной физики, военной теории, музыке и многом другом, когда возникает обнаружение чего-то совершенно нового, что нельзя вывести из предыдущего знания, того, что возникает в результате непонятных решений. Но и затем, возможно, может быть подтверждено практикой или применено в качестве инструментального мышления.
Для преодоления тупика рационализма, решения загадки, которая всегда противоречила обычному рационализму, приходилось вводить в понимание такие вещи, как: платоновские идеи, интуицию Декарта, или что-то другое, то, что можно обнаружить в кантовской критике.
Существует проблема в том, что значительное сообщество не знает об ограниченности научного мышления — действительном положении дел. Или о том, что наука — это не Грааль, который позволил узнать все тайны природы и обнаружить последние законы мироздания.
Причем и сама «природа», и «мироздание» — это только понятийные фетиши, слова. Но что скажет это утверждение обывателю?
Итак, научное знание, если говорить про современность, — это инструмент, с помощью которого человек, как с помощью кирки, ударяет по огромной каменной глыбе происходящего, пытаясь выделить осколки, а через них (и отскакивающие искры) — узнать что-то новое, соорудить какое-то решение, предмет.
Или это процесс-инструмент, который позволяет, применяя его к происходящему, — «вырезать части», в отношении которых может возникать осознавание: что это? А затем, одновременно, из выделенного создаются новые инструменты, которые могут быть применены для изготовления «новых орудий атаки» на происходящее, но и для конструирования чего-то другого, что затем покидает научную сферу.
Но в итоге оказалось, что рациональный разум — не позволяет понять, что происходит. Он либо ограничен, либо необходимо обнаружить другое решение.
А все попытки создать из научного мышления, из такого только инструмента, позитивную идеологию, которая знает все истины мира, — это бесполезность.
На самом деле, происходящее, несмотря на все его частичные определения с помощью рациональных конструктов, — остается для нас скрытым и неосознанным. Это происходящее, которое — это может и не происходящее, а что-то другое, оно: возможно, движется или остается на месте, или существует иным образом, что опять же, на самом деле, — это бесконечная загадка для свечи-ума.
Что не отрицает факта того, что иногда научная идеология, забыв о своей ограниченности и об ограниченности своего новояза, — может пытаться использовать «выделение» в качестве того, что может объяснить все происходящее. Но, на самом деле, тогда это уже не научная деятельность, а только ограниченные конструкции для затуманивания обывателей.
При этом для подобного научного мировоззрения все, что входит за его границы, — не существует. Но, на самом деле, именно обычное присутствие — это реальность бытия, а научный инструмент — ограниченное определение действительности.
Мета-стремления человека — это значительная способность духа. Частью из такого является желание понять все, что происходит целиком и сразу, в акте мышления. Но все такие попытки — это в итоге бесполезность. Но стремление — оно все же неистребимо.
Следующим мета-стремлением является желание найти что-то, от чего все произошло, или обнаружить первоэлемент, первопонятие, первоидею. Но такой монизм — это бесполезность. Это, опять же, рациональные конструкции, которые пытаются стать мета-основаниями для того, что существует без определения, без нас, без наших усилий и пониманий его. Или не существует?
Производство «мета-теорий происходящего» (которые становятся забвением бытия) — это обычное дело. Такими теориями, в современности, являются научный позитивизм, диалектический материализм. Но все это — бесполезность. Невозможно засунуть происходящее (которое не является мышлением) в формулу. А мета-реальность, как это ни странно, всегда можно обнаружить, протянув руку и пощупав что-то сейчас.
А в тот момент, когда научная экспериментальная деятельность пытается перестать быть «киркой по добыче знания», а становится монистической теорией мира, — она перестает работать и превращается в пустые разговоры.
Существует масса простых вопросов, о которых научное знание ничего не знает. А все предложенные «объяснения» в границах научного мышления — это только слабоумие.
Подобные обычные, но сильные вопросы — объективнее научного знания.
К такому действительному вопрошанию относится:
…
Вопросы можно продолжить…
И что-то о таком можно, например, обнаружить в различных диалогах Платона, во второй части критики Канта, в работах Кьеркегора, Шопенгауэра, Ницше, Хайдеггера, Камю и других философов.
Для экспериментальной научной деятельности всё это мета-происходящее — это бесполезное слабоумие.
Странное мышление (обычное присутствие) — его нельзя засунуть в математическую формулу или соорудить из этого эксперимент.
Но научное мышление иногда забывает, что оно — инструмент для живого акта, а не последняя теория, которая «знает, что происходит на самом деле». И это «незнание» может стать сильным заблуждением.
Аристотель. Сочинения. В 4 т. (Серия «Философское наследие»). М.: Мысль, 1975—1983.
Аристотель. Метафизика; Политика; Поэтика; Риторика: трактаты. — СПб: Азбука, Азбука-Аттикус, 2023. — 704 с.
Бэкон Ф. Новый Органон / Ф. Бэкон; [пер. англ. С. Красильщикова; вступ. ст. Б. Подороги]. — М.: РИПОЛ классик, 2019. — 364 с.
Декарт Ренэ. Рассуждение о методе (1637). Издательство Академии Наук СССР, 1953. Серия: Классики науки, 655 с.
Иммануил Кант. Критика чистого разума / Пер. с нем. Н. Лосского, сверен и отредактирован Ц. Г. Арзаканяном и М. И. Иткиным; Примеч. Ц. Г. Арзаканяна. — М.: Эксмо, 2007. — 736 с.
Локк Дж. ОПЫТ О ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ РАЗУМЕНИИ / Сочинения: В 3-х т. Т. 1 / Под ред. И. С. Нарского. — М.: Мысль, 1985. — 623 с.
Ньютон И. Математические начала натуральной философии / Пер. с лат. и примеч. А. Н. Крылова. — М.: Наука, 1989.
Платон. Полное собрание сочинений в одном томе. — М.: «Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2016. — 1311 с.
Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов (книги I—III). / Пер. с англ., вводная статья и комментарии Е. М. Майбурда. — М.: Наука, 1992. — 572 с.
Юм Д. Исследование о человеческом разумении. — М.: ЭКСМО, 2018.
Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. — М.: Наука, 1990. — 400 с.
[i] Жильсон Е. Бытие и сущность — https://ru.wikipedia.org/wiki/Бытие_и_сущность
[ii] МЕНОН / ДИАЛОГИ ПЛАТОНА — https://psylib.org.ua/books/plato01/17menon.htm
[iii] Новые способы финансирования научных исследований могут способствовать научному прогрессу —