Предположим, что кто-то решит создать мигающего питомца.
Или, возможно, в каком-то конце питомец случается сам?
Но что произойдет, когда кто-то явится извне?
Дух не может стать не собой, он не может перестать быть духом, но его ущемление может возникать — в итоге случится вывих, одна из форм детства, какое-то слабоумие. (Дух в данном случае — это не особая субстанция в теле, с духом всё сложнее.)
А кем являются собрания слабоумных? (У Джека Лондона в романе «Сердца трёх» — обитатели Долины затерянных душ.)
Раскрытие духа — его метафизичности, духовного всесилия, бесконечности, но и завершённости, конечности, бесполезности, слабости — позволяет раскрыть действительные возможности.
Обнаруживающий себя дух обладает силой в отношении способности производить собственный мир.
Ущемлённый дух — то, что можно наблюдать в конце любого собрания.
Кто-то, возможно, вообразит себя пастухом, остальных — в качестве травоядных овец.
Кого-то могут определить в тех, кто гонит стадо в направлении воли «первых».
«Первые» в таком мышлении — избранные.
«Первые» направляют всех к новым пастбищам (рассказывая истории: ложные рассказы о реальности, которой нет или которая устроена иначе), существуя в это время за счёт ведомых.
Ведомые видят только то, что под ногами, не замечая устройства «пещеры». Или не понимая овечности происходящего, возможно, считая себя не ведомыми, а теми, для кого существует «тепло» — что также форма овечности.
Может возникать идея о том, что «первые» оберегают ведомых и от волков, и от чужих пастухов, которые всегда не против заполучить чужих ведомых и пастбища…
«Правильные первые» берегут ведомых, создавая «мир тепла» — условия для наращивания численности и условия улучшения сущностных качеств ведомых для усиления конкурентных преимуществ собственного стада.
Другая сторона — это когда травоядность становится верой в то, что возникшее «тепло» существует не в качестве «итога развития собрания», а как «обязательное свойство» реальности…
Все овечьи аналогии и борьба с ними могут быть использованы:
Атакованная субъектия может стать инструментом. Выскочившие из процесса саморазрушения могут быть атакованы следующим разговором о «скотном дворе». И далее снова же…
Овечья идеология может быть подселена в умы правящих конца (или их прислуги), которые будут упиваться своим мнимым превосходством. Но после смены условий (завершения) иллюзии будут развеяны новыми варварами.
Любая форма овечьей идеологии может представляться достаточно выгодной (практичной) для мнящих себя врождёнными пастухами. Но действительное различие у участников незначительно. Любое «собрание куда-то» со временем становится чем-то усреднённым от «биологии» всех (этнос).
Овечья идеология говорит о цивилизационном конце, как и производство травоядных («мигающие» у Ницше в «Так говорил Заратустра»).
Предположим, что кто-то может вообразить себя «волком» или стаей волков в мире травоядных — но в чём смысл такого собрания, и чем оно станет в качестве общежития? Как долго просуществует в качестве положительного собрания?
Волчьи убеждения могут становиться чем-то нормальным в границах обрушения модерна, и подобная «волчесть» будет резать и добивать вчерашний рухнувший мир.
В любом случае, общежитие может быть понято как угодно, но важнейший вопрос общежития — зачем общежитие?
И это «зачем» в качестве «затем» будет производить участника, который внутри общежития станет или агональным представителем Века Перикла, или кем-то другим: травоядным угасающим, или свихнутым пастухом, овчаркой, волком…
«Первые» могут решить, что они не «участники процесса к мечте», выполняющие свою функцию лучше других в собрании, думая и работая больше всех, а особая «лучшая часть», в отличие от ведомых, которых «для стабилизации мира слабоумия» нужно обязательно оглуплять…
Любое здоровое собрание будет стремиться спорить с возникающей формой проявления овечьего мировоззрения, понимая его губительность.
В конце концов, субъектия — это не стадо во главе с пастухами.
Субъектия — не рациональная модель оболванивания овец, не механизм эксплуатации травоядных. Но и не счастливое царство травоядных, которые думают, что тепло мира существует для них.
Субъектия — это всегда запредельное куда-то, в контексте которого высвобождается живой дух.
Овечьи идеологии говорят только о разложении субъектии, о тупике.
Провозглашающие тайную или явную овечью идеологию для себя и других — это деструкторы, радикальные автономисты, незамечающие того, что человек — это не тело, а живой смысл.
Подавление живого смысла — это невозможность выражения, а значит и развития, а затем — гибель реальности.
«Освобождение» для присоединения к любой форме овечности — пастушьей, травоядной или волчьей — отрезает от идеального, а дальше — завершение.
Предположим, вслед за Ницше, что любая «теория среднего класса» — это одна из форм овечности.
И да, когда ты не говоришь правду другому, считая его «ребенком», постепенно возникает пренебрежение, как и желание избавиться от обузы…
Ницше Ф. (2001). Так говорил Заратустра.
Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. (Глава V, «Великий Инквизитор»)
Булгаков, М. А. (1984). Мастер и Маргарита.
Делёз Ж., Гваттари Ф. (2004). Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения.
Бурдьё П. (1993). Социология политики.
Дебор Г. (2000). Общество спектакля.
Рэнд А. (2007). Атлант расправил плечи.
Фуко М. (2010). Безопасность, территория, население: Курс лекций в Коллеж де Франс, 1977–1978 гг.
Ясперс К. (1994). Смысл и назначение истории.
Хаксли О. (2020). О дивный новый мир.